Центрально-Азиатский ТОЛСТЫЙ Журнал

– Может и так! – кокетливо залоснилась толстушка. – Успеешь. Допьем – и пойдешь. Садись! – властно приказала она.
- Ты че выступаешь? Че орешь! Нет, ты че на меня тянешь! – но сама присела, выдав словесную порцию независимости.
- Ну прости, прости, подружка… Когда суд был – помнишь? Мы с Лидкой пришли, она на сносях, еле телепается. Думаю, хоть бы че не вышло с этим судом, разродится прямо среди судей. А не прийти – тоже нельзя. Мать его, покойница хренова, брат, дружки – вся банда. Этот, обвинитель, говорит: «Если – говорит – мы хотим искоренить преступность на корню, то ее вместе с подсудимыми надо брать прямо из зала. Вон – говорит – лицо преступного мира», – и рукой в зал показывает. Тут все как зашумят! А там, и правда, все свои, блатата на блатате. Может, и были кто посторонние, но я не заметила: «Козел вонючий! – кричат. – Да тебя за оскорбление личности самого надо брать…» Ну и по всякому. Так давай там порядок наводить, давай шерстить. Э-э-э… не видела ты. А когда Чуму уже к машине выводили, Лидка вцепилась в него – клещами не оторвешь. Он ей руку на живот – и говорит: «Береги его. Все остальное -не важно». Думал, наверно, пацан будет. А теперь ни того, ни другого. Как Юльку сдала в Дом ребенка – так головой в омут: то рестораны, то… Нет, не простит он ее. – Зося заскрипела зубами, как обезвоженное дерево скрипит вблизи равнодушных людей, уже не надеясь на помощь, лишь напоминая, что оно еще живо, еще не упало, еще…
- 0-хо-хо-хо-хонюшки-и… Ладно, пойду я. Ты, чуть что, шепни насчет самогонки, если придет с кем.
- Да катись ты со своей самогонкой, барыга. Ей душу наизнанку, а она!..
Зося хотела привстать, чтобы посмотреть, осталось ли что там, в бутылке, выглядывающей из-за хлебницы, но ее качнуло вперед – и толстушка инстинктивно взметнула правый локоток над головой.
- Ты что, Зоська? – возмутилась она, отцепляя Зосину руку. – Сидели, сидели – и на тебе!
- Па-га-ва-ри со мною, ма-а-ма, о чем-нибудь па-га-ва-ри-и…
Даже на привычную к больничным запахам Трындычиху накатил такой букет больного неухоженного женского тела, когда подружка попыталась ее поцеловать, что рыхлая плотина из ночных и утренних закусок в устье ее желудка не выдержала – и ее массивный живот заходил ходуном, извергая в спазмах… и так далее – до самого порога и – за…
- А хочешь, я тебе пятерку дам? Хочешь, еще посидим? – кричала вслед толстушке Бандерша, качаясь в проеме двери. – А хочешь, я у тебя литру куплю, не отходя от кассы?… Эх-х ты-ы, чмо португальское!
- Да пошла ты… чита македонская, – буркнула себе под нос Трындычиха, пережидая, наклонившись, следующую волну неблагодарности.
- Чеши отсюда, пр-р-роститутки кусок! Там твой сифилитик заждался уже. Чтоб в следующий раз со своим стаканом приходила, фуфлогонка!
- А вот вам по бороде! – на ослепительно кощунственный миг избавляясь от многолетнего давления вон того, гниющего, уже не страшного куска, Трындычиха стряхнула с пальцев снег и…
Закроем глаза, кто сохранил в себе хоть каплю порядочности… Вот и все. Мы видим только спину удаляющейся пьяной женщины в распахнутом халате.
А Зося, упав бочком на койку, шарит рукой в прорехе ветхого матраца с желтыми разводами. «Щас, – бормочет она,- щас… заначка… я все могу купить…» Уже с закрытыми глазами, как сомнамбула, она опрокидывается навзничь и с отрешенной внятностью по многолетней привычке произносит:
- Все отсюда – вон. Я спать хочу, подлюки.
И ее маленькая, тускло отсвечивающая сединой, прилизанная головка проплывает, скрипя зубами, мимо группы подвыпивших падших ангелов, которых зимой не так часто встретишь на этих берегах.
…Залетные, они наскакивали друг на друга, волоса заскорузлые, грязные крылья с обломанными концами. Чью душу они не поделили? А может быть, слетелись они сюда в преддверии большой драки, в предчувствии конца осточертевшей им работы, эти агрессивные ангелы-хранители с пятнами на фюзеляжах? Или вредный воздух Парижа озлобил и их, посланцев судьбы, что частенько позволяют себе с большой охотой полюбоваться на муки рода человеческого?
Ей было только одиннадцать и звали ее то Лидкой-чернухой, то цыганским отродьем, то маленькой Бандершей, – но еще снисходительно, с обычным в Париже довеском ругани; а ему шел восемнадцатый год, он уже завоевал авторитет в многочисленных драках, был не по-юношески жесток, даже к девчонкам, если надо было сломить чью-то волю, укротить, запугать, унизить, а потом, потеряв интерес, увлечься другой, – он уже примерял на себя кличку, данную каким-нибудь прозорливым уркой, или брошенную вскользь, с отмашкой страха, кем-нибудь из сверстников, или… – кто знает, как обретаются клички, заменяют людям лицо той или иной маской,становятся сущностью? Его, крепкого парня с Парижу,’ мечтающего о спортивной карьере, чтобы выбиться в люди, все чаще стали называть за глаза Чумой.
Во время оно, на протяжении нескольких лет, юный Париж мужал, занимаясь боксом в парке имени Юлиуса Фучика. Руководил секцией бывший чемпион города, лысеющий, с тучным брюшком, сангвиник Владимир Петрович Ингушев, или попросту Петрович. Ему нравилась серьезность, с какой отдавали себя боксу эти ребята. Петрович считал, что без спортивной злости, которой в пацанах было хоть отбавляй, нет классного боксера. Сам не подозревая о природе их злости, он готовил «парижан» для уличных драк. В спарринг-боях он обучал их тем приемам, которые вечерами они применяли против чужаков.
В общем, это была готовая банда, сплоченная, агрессивная, знающая себе цену. И идеалы спорта, на которые до сих пор уповают некоторые сердобольные дяди, опекающие подростковые клубы, если и вспыхивали в воображении парней призраками славы, денег и прочей клубники, то жизнь в трущобах диктовала свое…
Здорово Париж дрался тогда, красиво и хладнокровно, приводя в восхищение своих и чужих девчонок, – если, конечно, дело не доходило до ножей, цепей и кастетов (что случалось крайне редко, потому что пахло уголовными делами) – и для этого нужна была слишком серьезная причина. Танцплощадки в парке, в клубе мясокомбината, на ремзаводе становились ареной драк между Парижем и Лондоном, между Кызыл-Аскером и Парижем, между Парижем и Молодухой. И первым бойцом в тех разборах – территориальных или щепетильных, касающихся той или иной девчонки, – был Витя Чума.
Но однажды случилось так, что бойцы остались без наставника.
Петрович жил один в благоустроенной квартире. В свое время у него был выбор между любимой девушкой и спортом. Он предпочел спорт. А потом ему все чаще встречались однодневки – и он к этому привык, привык к холостяцкой жизни. С годами он стал даже находить некоторые преимущества своей самостоятельности перед брачными узами, в которых корчились, кляня судьбу, знакомые мужики. Но пофлиртовать он любил. Его волновал процесс знакомства, чуть-чуть закамуфлированного под случайную встречу… такое, чтоб: «дыша духами и туманами»… и чтоб – зрелая красота, загадочность, туман – натуральный, с отдаленным карканьем…
В октябре это и случилось. Дама, которую он обаял и завлек в ресторан, разжигая себя мыслями о продолжении начатого приключения на свежих простынях в своей уютной квартире, – дама эта, нехорошая женщина, нажравшись за счет его скромной тренерской зарплаты, попыталась сбежать со жгучим брюнетом, который, не тратя ни рубля, за три минуты танго сумел ее переманить, сукин сын! Вышел скандал. Набежали друзья брюнета. У Петровича хорошо был поставлен боковой с обеих рук – и он ловил порхающие вокруг мордасы, как натуралист бабочек на лету. В реестре причиненного Петровичем ущерба, кроме ресторанной утвари, значились: три простых, пять золотых, два железных зуба и одна фальшивая коронка из рондоли, плюс сломанные носы и синяки, плюс сорванный в пылу справедливого гнева милицейский погон и ополовиненное ухо виновницы скандала. Самого тренера сначала завезли в больницу с пробитой бутылкой головой и выбитыми суставами.
Париж, узнав из достоверных источников о красивом вечере, был восхищен Петровичем. Но секцию закрыли. Вместо ударов по груше в зале на окраине парка раздавались сухие щелчки бильярдного кия.
В октябре же Чуму и еще нескольких «парижан» призвали в армию. Спарринг-партнеры Чумы – Афоня, Додон и еще один боксер по кличке Беся – обвинялись в попытке изнасилования малолетней – их ждал суд. Обидней всего им было осознавать, что с каждым из них в разное время малолетка была близка. А в этом случае – каприз. Одно слово: трофей – с чужой улицы. Была бы своя, коренная, разве бы так поступила?
Пришел из армии Чума и оглянулся вокруг. Душа его была в потемках, как закоулки его родины, и не желала прямых перспектив и указателей в светлое будущее. Он представления не имел о гигантских планах пятилетки, мысли его были заняты одним: где найти денег сегодня и как провести вечерок? Он вопрошал опытный Париж…
А в Париже все шло по заведенному: здесь умирали своей смертью, едва дотягивая до пятидесяти; рожали в шестнадцать, не зная, что делать с лялькой до своего совершеннолетия; все взрослое население с десяти лет стояло на учете в милиции и в двух диспансерах, а к услугам граждан была старейшая в городе поликлиника с отделениями травматологии, неотложной хирургии, Урологии и сердечно-сосудистых заболеваний, – еслиэтого было недостаточно, «парижан» отвозили в другие лечебные центры.
Вскоре, попав под амнистию и отбыв сроки по половине, вернулись Афоня и Беся; грубый неуживчивый До-дон пожелал остаться у Хозяина еще на год – ну так вольному воля, крепче будет в битье! Друзья обмыли встречу, поговорили наедине за ночным клятвенным столом, уложив спать рвущегося на подвиги сосунка-Геракла, то бишь Мишаню, братана Чумы, и его полупарализованную мать, в девичестве – Кротиху. Глаза у друзей горели волчьим февральским огнем.
И они стали работать, то есть занялись тем, что принято нынче называть модным заемным словом: рэкет, а попросту – гоп-стоп, грабеж. Чтобы не беспокоить своего участкового, работали за чертой Парижа. В дни получки заводчан заглядывали в парк. Обшманать, то есть обработать пьяного работягу где-нибудь в кустах или на скамейке возле пивбара, – да это сам бог велел: в следующий раз всю получку, до копеечки, понесет прямиком домой, жене. Да они же благое дело делают!
Аппетит приходит во время еды. Появился спрос на колеса и лобовые стекла. Они занялись разуванием машин. А потом дошло и до квартирных краж. Как только милиция вышла на Афоню, Чума с Бесей «завербовались» к дунганам на Чу собирать арбузы. И пока Афоню «раскручивали», пока он, чтобы выгородить подельников и самому получить срок поменьше, брал на себя одно за другим дела помельче, Чума и Беся с энтузиазмом, достойным лучшего применения, перемалывали арбузы на семена, цепляя их вилами и кидая в бункер движущейся грызущей машины. Но это днем, для отвода глаз. После ужина, когда усталые бичи, получив ежевечернюю порцию бормотухи, укладывались перед сном травить друг другу душу откровениями, а дунгане уходили спать в свои вагончики, Чума и Беся покидали балаган и, обнаженные по пояс, скрывались в распадке, где начинался коноплянник. По нескольку часов бродили они, растирая пахучие пучки в ладонях, на боках, на плечах, животе. Они упивались этим запахом, возбуждались им, как животные во время гона…
Индийская конопля! Дурман-трава двадцатого века! За что эта сладкая месть Природы детям? За надругательство отцов над ней? Сколькими молодыми загубленными жизнями расплачиваться с ней за то, что дети малые не знают, что творят? Им ведь хотелось только сна золотого, призрачной страны света, куда обещали привести отцы, где- «огнегривый лев и синий вол, исполненный очей, и молодой орел небесный…»
Но не прощается им, нет. Корчуют их, хмурясь, отцы побеждают детей своих, как победили Природу, как ни в каком евангелии, даже от сатаны, не завещано. Детей у отцов любвеобильных много: не вышли эти, другие выйдут…
Вернувшись в балаган, где, схваченные тяжелым сном за глотки, хрипели и постанывали бичи, парни устраивались в своем закутке, расстилали рубашки и при огарке свечи снимали с тела и ладоней катышки «ручника» – скатавшейся маслянистой пыльцы анаши…
Они пробыли в поле до конца сезона, пока дунгане не стали собираться домой. У каждого был солидный запас «ручника». Как они вывезли свою медовую пыльцу? Спросите у пчелки.
Но сколь веревочке ни виться… Об этом никогда не забывали в Париже, где календарем, когда надо было вспомнить что-нибудь, служили ходки: это было, когда сел такой-то, а это случилось как раз перед тем, как вышел этакий-такой. Да, знали эту поговорку, даже лучше, чем сказку о курочке с золотыми яйцами.
Как ни запутывал следствие Афоня, выручая друзей, но и они попали в капкан, правда, спустя четыре месяца, успев удачно продать товар и порядком вкусить красивой жизни. И за спиной Чумы впервые на три года закрылись ворота контрольно-пропускного пункта.
Кармен проснулась первая. За окном жемчужно серел рассвет. Птичий сонный лепет – вот так на слух:
«Чуть-чуть… Еще чуток. Чуть-чуть!» Напротив – железная койка с тюфяком. Она хмыкнула: искали чем укрыться. Тюфяк у изголовья вздымался и из-под него виднелся скат байкового одеяла в коричневую клетку. От угла смотрел на стол с раскиданной одеждой, на диван с чужими людьми какой-то насупленный приземистый буфет. Еще немного фантазии с чашками, тарелками, стаканами и вилками – и он точно заматерится густым хрипучим басом, этот прабабушкин любимец. Кармен смешливо отвела глаза и увидела в другом углу, у печки, несколько камышовых удочек. И сразу запахло тиной, рыбой, пруд приблизился плоско к лицу… И тут же: ой, дверь-то открыта настежь! И сразу: ну, да теперь все
равно…
Она скосила глаза, чуть приподняв голову. Чума по зоновской привычке спал, расслабившись, на спине. Он дышал ровно, глубоко. Но веки подрагивали, и чуть загорелое, с желтизной, лицо казалось обманчиво расслабленным. А может быть, так кажется из-за этого дурацкого треугольного уха? Дурацкое волчье ухо – вон даже пошевелилось, будто услышав мысли Кармен! Да нет, мысли чувствуют, не ухом же… Это зоновское. Ей рассказывали, как учат спать по-советски тех, кто привык кандибобером. Она подумала о том, сколько ночей ему приходилось спать так там – на грани сна и настороженности. И вновь пожалела его. И почему-то себя. Она увидела клинообразный шрам острием к правому соску. Еще вчера, когда купались, а потом сидели в кругу, – она была рядом, с этой стороны, а он играл на гитаре, – еще тогда она все порывалась спросить, но ее настойчиво, чувствуя неладное, отвлекал Мишаня: злился, лез целоваться, потом, якобы обнимая брата, влез между ними. А потом пили, пили, купались, пели и пили. Забыла.
Чтобы лучше рассмотреть шрам, она приподнялась на локте и увидела сиротливо плавающее среди огрызков надкушенное яблоко… Когда она почти дотянулась до ведра, наглая левая рука Чумы рванула через запретку! Кармен взвизгнула – и он едва удержал ее взметнувшееся тело от падения.
Это была маленькая месть за ее ночную шутку.
- Ну, фрайер, держись!
И стоило только поднести спичку, чтобы при наступающем дне опять заполыхал этот неэкономный, молодой, алый огонь.
Кармен была на третьем, месяце. Так захотел Чума. Она снисходительно согласилась, не задумываясь о том, что будет дальше. О любви, о будущем не было и речи, но необязательность их отношений тоже была одной из особенностей воздействия парижского воздуха: он то вселял в человека зверя, то погружал мозг в спячку.
Она не надевала больше брюк. Если ходила на танцы, то так, по привычке: это все-таки была ее вотчина. Да и за Витяней глаз да глаз нужен: вдруг приглянется ему какая залетная пташка. Свои-то девки не позволят себе лишнего, а тут придется товарить.
Ее жесткий, практичный в потасовках «гаврош» теперь, закругляясь в барашки, скользил по плечам, придавая матовому прекрасному лицу выражение женственности и умиротворенности. Иногда она позволяла себе
станцевать медленный танец, когда какой-нибудь симпатичный паренек (не знающий, конечно, о существовании Чумы) приглашал ее. «Жаль, – говорила она себе, позволяя ему пожирать ее глазами и делать тайные магнитные усилия руками, – жаль, но ты, парнишка, приплыл». В перерыве между танцами к парню подбегал какой-нибудь шпендик, пролезший на площадку между прутьями арматуры и говорил ему, что какая-то девчонка срочно вызывает того по делу. Как ей хотелось, чтоб нашла коса на камень, чтобы кто-то и Чуму отоварил – о, тогда она касаткой метнется туда, раскидает всех, и,
- пачкаясь в крови, рывком оторвет край длинного подола и перевяжет, и к сердцу прижмет буйную головушку! Но
-парни обычно не возвращались. Ай, и так было неплохо. Девчонки завидовали ей – и это ее электризовало.
А потом наступал будний день. Она не знала, куда себя девать. Ее тошнило. Не то, чтобы выпить, даже курить – противно. Но она все-таки покуривала, чтоб совсем не обабиться в глазах подружек. Чума целыми днями пропадал по делам – какие дела, она не спрашивала, не принято. Правда, он частенько приходил ночевать, и Зося уже не ворчала на непутевую дочь. Он давал деньги на содержание, приносил Зосе выпить, а откуда берутся у неработающего парня деньги – было бы безнравственно спрашивать об этом, живя в Париже. Для Зоей отношения молодых были вполне приемлемы: раз Париж знает, не надо никаких загсов.
Иногда Витяня исчезал на несколько дней. Кармен это не беспокоило. Он уже волчара прожженный: мякину не захавает. Правда, она знала, что он поигрывает в карты, но это на сутки-двое. А так – значит, дела.